ФОТО: Драгана Трифкович, генеральный директор Центра геостратегических исследований, 23.04.2026
В марте 2022 года Анатолий Чубайс — одна из ключевых фигур российской приватизации 1990-х, человек, который десятилетиями одной ногой стоял в Кремле, а другой — в западных финансовых кругах, член консультативного совета банка JP Morgan Chase — тихо подал в отставку и покинул Россию. Он не сделал этого с шумом или манифестом. Он просто уехал. Этот уход, возможно лучше, чем любое политическое заявление, символизирует разрыв с целой эпохой. Эпохой, в которой внутри российского государства существовал слой элиты, чьи ценностные, финансовые и идеологические корни уходили глубоко в западные институты. Люди, которые формировали российскую экономику, медиапространство и образовательные программы, — и чье мировоззрение, осознанно или нет, несло на себе западный отпечаток. Сегодня Россия сознательно закрывает эту эпоху.
От олигархической приватизации к кадровой трансформации государства
Как главный архитектор российской приватизации 1990-х, Чубайс курировал процесс, который не был ни прозрачным, ни справедливым. Государственная собственность стоимостью в сотни миллиардов долларов в течение нескольких лет перешла в руки небольшой группы людей. Ключевым механизмом стала система «займы в обмен на акции» (loans-for-shares): банки, близкие к власти, предоставляли кредиты государственному бюджету, а в качестве залога получали акции крупнейших государственных компаний — нефтяных, металлургических, медийных. Когда государство, как и ожидалось, не смогло вернуть кредиты, акции остались у кредиторов. Так появились российские олигархи. Так государство утратило контроль над стратегическими ресурсами.
То, о чём реже упоминают, — что этот процесс не был разработан в Москве. Гарвардский институт международного развития (HIID), финансируемый USAID через контракты на десятки миллионов долларов, напрямую участвовал в проектировании российской приватизации. Американский экономист Джеффри Сакс продвигал так называемую «шоковую терапию» — быструю и всеобъемлющую либерализацию без социальных амортизаторов как оптимальный путь постсоветского перехода. Профессор Гарварда Андрей Шлейфер возглавлял консультативную команду на месте. История получила судебное продолжение: Шлейфер и его коллега Джонатан Хэй были обвинены в использовании инсайдерской информации для личных инвестиций в России в период, когда они официально консультировали российское правительство. В 2005 году Гарвард урегулировал иск с правительством США, выплатив 26,5 миллиона долларов.
Чубайс позже, с 2008 года, входил в международный консультативный совет JPMorgan Chase. Эта позиция, символически, говорит сама за себя: человек, который формировал российскую экономическую трансформацию, сохранял институциональные связи с самим центром западной финансовой системы.
Закон об иностранных агентах, первоначально принятый в 2012 году и значительно расширенный в 2022 году, стал главным правовым инструментом текущей трансформации. Москва последовательно представляет его как эквивалент американского закона FARA, принятого в 1938 году во времена Рузвельта, также как ответ на иностранную пропаганду — в том случае нацистскую. Логика та же: тот, кто получает иностранные средства в политических целях, обязан это раскрывать. Принцип прозрачности.
Западная критика российского закона звучит громко и настойчиво. Но она игнорирует один неприятный факт: тот же Европейский союз, который осуждает российский закон как нарушение прав человека, не комментирует американский FARA и при этом разрабатывает собственный аналог. Один и тот же принцип — две совершенно разные реакции в зависимости от того, кто его применяет.
Это не просто юридическая техническая деталь. Это зеркало, в котором ясно видно, чем сегодня является геополитика — борьбой за право определять, что является легитимным, что есть свобода и кто является иностранным агентом, а кто — борцом за демократию. Россия сегодня отвечает на эту борьбу иначе, чем в 2000-х. Кадровыми изменениями. Новой элитой. И иным пониманием того, откуда исходит угроза.
Что видит Россия: логика внутреннего разрушения
Леонид Шебаршин, последний начальник Первого главного управления КГБ — советской внешней разведки — оставил после себя фразу, которая сегодня с почти пословичной частотой циркулирует в российском политическом дискурсе: «Только одно государство в мире может победить Россию. Это сама Россия».
Произнесённая в конце холодной войны, эта мысль сегодня звучит иначе, чем тогда. Не как признание слабости, а как диагноз механизма. Россию никогда не завоёвывали извне. Монголы её опустошили, Наполеон и Гитлер сломались о её глубину. То, что действительно подрывало российскую государственность — Смутное время XVII века, революция 1917 года, распад СССР в 1991 году — всегда происходило изнутри: из раскола элит, идеологического вакуума, утраты общего понимания смысла. Российское историческое сознание хорошо это запомнило.
Из этого сознания вытекает специфическое восприятие угрозы: не танки на границе, а идеи в учебных аудиториях. Не вторжение, а инфильтрация. Не война оружием, а война ценностями.
Это не паранойя, придуманная для текущей политики. Джозеф Най, американский политолог, ввёл в 1990 году концепцию soft power — «мягкой силы», чтобы описать именно этот тип влияния: способность формировать предпочтения других не принуждением, а привлекательностью, через культуру, образование, медиа и ценностные системы. Най видел в этом американское преимущество в постхолодновоенном мире. Москва же прочитала этот концепт как угрозу — и не без оснований.
1990-е годы в России были десятилетием масштабного западного присутствия в российском публичном пространстве. USAID финансировал медийные проекты, образовательные реформы и гражданские инициативы. Сеть Сороса «Открытое общество» действовала по всей стране. Российские учебники истории перерабатывались при участии иностранных фондов — процесс, в ходе которого советское и российское прошлое систематически перекодировалось через западные категории тоталитаризма, империализма и коллективной вины. Поколение российских студентов обучалось на ценностных предпосылках, источник которых находился за пределами России.
Москва сегодня интерпретирует это десятилетие предельно однозначно: не как помощь в переходный период, а как целенаправленное формирование российской элиты по западному образцу — создание слоя людей (политиков, экономистов, журналистов, академиков), чьё восприятие России по сути является внешним взглядом.
Есть ли основания для страха: задокументированные западные программы влияния
Вопрос не риторический. Западное влияние на постсоветское пространство — это не только российский нарратив, но и задокументированная политика с институциональной структурой, бюджетами и измеримыми целями.
Ключевым институтом в этой системе является National Endowment for Democracy (NED), основанный в 1983 году в Вашингтоне. Формально это некоммерческая организация, однако она финансируется напрямую из федерального бюджета США. Сами основатели не скрывали цели: Алан Вайнштейн, один из архитекторов NED, в 1991 году заявил Washington Post, что NED открыто делает то, что ранее делало ЦРУ — только теперь публично. Организация финансирует СМИ, гражданское общество, наблюдателей за выборами и политическое обучение по всему миру — включая Россию и страны бывшего СССР.
Наряду с NED, USAID десятилетиями реализовывал программы «укрепления демократии» в России — финансируя независимые медиа, НКО, образовательные инициативы и правовые реформы. Москва в 2012 году закрыла офис USAID в России, объяснив это вмешательством во внутренние политические процессы.
Особую главу составляют так называемые «цветные революции». Югославия (2000), Грузия (2003), Украина (2004), Кыргызстан (2005) — во всех этих случаях существуют задокументированные связи между оппозиционными движениями и западными фондами. Это не означает автоматически, что революции были полностью «спроектированы» извне — массовое недовольство в каждом случае существовало и без внешней поддержки. Но внешняя поддержка также присутствовала.
С точки зрения Москвы — а также многих других стран, переживших подобные процессы — это не абстрактная дискуссия о ценностях. Это повторяющийся шаблон с узнаваемыми фазами: экономическая либерализация под западным надзором, формирование прозападного гражданского сектора, медийное давление, а затем, при созревании условий, политическая трансформация, интерпретируемая как выражение народной воли. Сербия, Украина, Грузия, Кыргызстан — каждая со своими особенностями, но с достаточным количеством общих элементов, чтобы шаблон был различим.
И во всех этих случаях реципрокности не было. Россия не финансировала НКО в Вашингтоне и не организовывала образовательные программы в Лондоне с целью формирования британской политической элиты. Асимметрия носит структурный характер — и это факт, который должен быть прямо назван в любом аналитически добросовестном тексте.
Но, возможно, глубинный эффект западного влияния труднее всего измерить. Многовековая, а в некоторых формах и многослойная вестернизация — от Петра Великого, развернувшего Россию к Европе, через либеральную волну XIX века до системной идеологической экспансии 1990-х — сформировала в значительной части российской элиты и образованного класса нечто более глубокое, чем политические взгляды. Она сформировала представление о принципиальном превосходстве Запада: его институтов, ценностей, модели жизни. В этом отражении Россия почти всегда выглядела отстающей, незавершённой, чем-то, что должно «догнать» и «стать как другие».
Этот образ не исчез мгновенно. Его последствия до сих пор сохраняются — в том, как часть российского общества интерпретирует собственную реальность, в автоматическом сравнении с западными стандартами как единственным мерилом, в глубоко укоренённом ощущении, что «другое» означает «менее ценное». Десятилетия влияния не стираются за несколько лет.
Однако текущие процессы — кадровые, образовательные, ценностные — направлены именно на этот слой. Не быстро и не без сопротивления. Тем не менее со временем, когда новое поколение будет сформировано в иной системе координат, без автоматической иерархии, в которой Запад — эталон, а Россия — ученик, этот разрыв начнёт сглаживаться. Не потому, что Россия станет закрытой, а потому что снова станет исходить из собственной логики.
Механизмы мягкой силы: культура, образование, медиа
Мягкая сила не действует мгновенно. Это процесс, измеряемый десятилетиями — постепенное переопределение того, что люди считают нормальным, желательным и прогрессивным. Именно поэтому она трудно уловима и одновременно эффективнее прямого принуждения. В случае России три канала действовали параллельно и взаимно усиливали друг друга.
- Образование и академический обмен
Программы вроде американского Fulbright или британского Chevening на протяжении многих лет обучали российскую интеллектуальную и управленческую элиту в западных университетах. Само по себе это не обязательно проблематично — обмен знаниями ценен. Но эффект не был нейтральным: поколения российских экономистов, юристов, журналистов и политических аналитиков формировались в академической среде с определёнными предпосылками о том, что является правильной экономической политикой, легитимным государством и свободой СМИ. Эти предпосылки не универсальны — они являются продуктом конкретной западной, преимущественно англосаксонской традиции.
Параллельно реформы российских учебников истории в 1990-х, частично финансируемые через иностранные фонды, систематически переосмысляли или негативно перекодировали ключевые моменты российской истории — роль во Второй мировой войне, советское наследие и даже саму идею российской государственности как ценности.
- Медиа
«Радио Свобода» и «Голос Америки» десятилетиями действовали в русскоязычном пространстве — не как коммерческие СМИ, а как напрямую финансируемые инструменты американской внешней политики с эксплицитной миссией влияния на общественное мнение. Финансирование осуществлялось через US Agency for Global Media — федеральное агентство, подотчётное Конгрессу.
С другой стороны, в 2017 году в США российский телеканал RT был вынужден зарегистрироваться в соответствии с законом FARA (Foreign Agents Registration Act), что означает обязательное обозначение организаций, действующих в интересах иностранного государства, как «иностранных агентов».
Это решение в России и части международной общественности было воспринято как политическое давление, тогда как в США оно объяснялось как мера прозрачности.
В ответ Россия ввела аналогичные требования для иностранных СМИ, работающих на её территории, включая американские государственно финансируемые медиа. Западные СМИ интерпретировали это как российскую ответную меру. При этом редко упоминалось, что регистрация RT последовала непосредственно за американским давлением и что «Голос Америки» и «Радио Свобода» в России никогда не проходили через сопоставимую процедуру.
- Культура и система ценностей
Наиболее трудно измеримый, но, возможно, наиболее глубокий уровень влияния. Продукция Голливуда, западная поп-культура, социальные сети с алгоритмами, разработанными в Силиконовой долине, — всё это не является политической пропагандой в классическом смысле. Но оно несёт ценностные установки: индивидуализм против коллективного, определённые модели семьи и идентичности, специфическое понимание прогресса и модерности.
Россия сегодня не просто отвергает эти установки из консерватизма. Она рассматривает их как внешнюю проекцию — попытку вписать российское пространство в западные категории, оценивать российскую историю и цивилизацию по чужим критериям.
Здесь фраза Шебаршина приобретает полную силу: наиболее эффективное оружие — не то, что разрушает извне, а то, что меняет изнутри — тихо, постепенно, через школьные классы, экраны и язык.
Нова елита: Россия меняет кадровый код
Каждый крупный исторический перелом порождает собственную элиту. Советский Союз после Второй мировой войны сформировал управленческий класс из поколения, прошедшего фронт — людей, отмеченных опытом коллективного жертвенного труда и государственной мобилизации. 1990-е годы породили иной тип: технократов, сформированных в западных университетах и консалтинговых структурах, чьей системой координат были Вашингтон и Брюссель, а не Москва. Россия с 2022 года сознательно и системно выстраивает третий тип.
Чубайс не ушёл в одиночку. Волна отъездов весной и летом 2022 года затронула значительную часть либерального экономического и медийного истеблишмента — людей, которые десятилетиями служили мостом между российским государством и западными институтами. Кто-то уехал добровольно, оказавшись в идеологическом разрыве с направлением, которое приняла страна. Для других этот разрыв был обозначен самим государством.
Параллельно внутри системы был запущен ряд антикоррупционных процессов, затронувших фигуры самого высокого уровня. Арест заместителя министра обороны Тимура Иванова в 2024 году по обвинению во взяточничестве — в условиях активных боевых действий — стал ясным сигналом: ни должность в системе, ни военная обстановка не обеспечивают иммунитет. Аналогичные дела затронули и других — региональных губернаторов, мэров, чиновников и высокопоставленных военных. Послание носит двойной характер: для общества — демонстрация контроля, для элит — сигнал о смене правил.
На местах, которые освободила либеральная технократия, усиливается иной кадровый профиль. Май 2024 года стал символической и практической точкой сдвига: Андрей Белоусов, экономист с репутацией государственника-интервенциониста, был назначен министром обороны. Не генерал, не силовик — а человек, чья идеологическая матрица основана на государственном капитализме и стратегическом планировании. Этот выбор отражает модель России, которую проецирует Кремль: не либеральную и не исключительно милитаризованную, а государственно управляемую во всех ключевых секторах.
Владимир Путин в ряде выступлений, включая ежегодные послания Федеральному собранию, прямо обозначал ветеранов СВО как будущий каркас российского общества. Программа «Время героев» была создана именно с этой целью — системно вовлекать офицеров и военнослужащих с боевым опытом в гражданское управление, региональную политику и экономические структуры. Параллель с послевоенным советским поколением не случайна и не скрывается.
Поколение, сформированное войной, несёт иной ценностный код: коллективная ответственность, приоритет государства, личное понимание цены решений. С точки зрения Кремля, это антитеза поколению 1990-х — тому, которое интерпретировало Россию через западную оптику и управляло ею по западным рецептам.
Новая элита не приходит из Гарварда, Лондонской школы экономики или из консультативных советов западных банков. Она формируется в другом опыте — военном, государственном, укоренённом в российской реальности. Это не просто кадровая смена. Это смена системы координат управленческого класса.
Иными словами, Россия меняет не только людей. Она меняет матрицу, из которой эти люди выходят.
Национализация и изъятие собственности
Параллельно с кадровыми изменениями Россия проводит и системную ревизию имущественных структур. Имущество лиц, обвинённых в коррупции — недвижимость, акции, банковские счета — изымается в пользу государства. Тот же механизм применяется и к тем, кто публично действовал в направлении дискредитации российской армии: правовая рамка, существенно ужесточённая после февраля 2022 года, предусматривает не только уголовную ответственность, но и конфискацию имущества.
Этот процесс имеет две измерения. Первое — практическое: государство возвращает контроль над активами и ресурсами, которые в 1990-х или 2000-х годах перешли к слоям, чья лояльность стала сомнительной. Второе — символическое: чёткий сигнал о том, что экономическая мощь и государственная лояльность должны идти вместе. Модель олигарха 1990-х, который использовал богатство, созданное в России, для формирования параллельных центров влияния с западной опорой, системно демонтируется.
Дополнительно, в рамках более широкого международного контекста, Россия предприняла и меры экономического ответа на замораживание и изъятие российских активов за рубежом, включая реструктуризацию и фактическое перераспределение контроля над частью имущества, связанного с западными компаниями, покинувшими российский рынок. Эти меры представлены как попытка вернуть ресурсы и стратегические активы под внутренний контроль. В совокупности эти процессы отражают более широкий тренд усиления роли государства в экономике, медиа и управлении стратегическими ресурсами, который в официальном дискурсе трактуется как ответ на внешнеполитическое и силовое давление.
Путин: биография как политическая программа
Чтобы понять трансформацию, которую сегодня проходит Россия, невозможно обойти вопрос о человеке, который её воплощает, и о его происхождении.
Владимир Путин родился в 1952 году в Ленинграде, в рабочей семье. Его семья пережила блокаду Ленинграда — одну из самых длительных и смертоносных осад в истории Второй мировой войны, в которой погибло более миллиона человек. Эта биографическая деталь — не украшение. Это формирующий опыт, который определяет понимание государства, жертвы и коллективного выживания таким образом, который невозможно получить в университетской среде.
Позднее Путин стал офицером КГБ — советской разведывательной службы, чья ключевая функция заключалась в понимании механизмов власти: кто на кого влияет, кто кого финансирует, какие идеи обслуживают какие интересы. Он служил в Восточной Германии, в Дрездене, в непосредственном контакте с западной системой — как аналитик, задача которого заключалась в чтении этой системы изнутри. Он изучал западный менталитет, его ценности и механизмы влияния не по книгам, а через оперативный опыт.
Есть и ещё один, на первый взгляд неполитический, но важный элемент его биографии, который часто недооценивают аналитики: Путин десятилетиями занимался дзюдо на серьёзном спортивном уровне. Дзюдо — это не только спорт, но и философия, в которой победа достигается не грубой силой, а точным использованием энергии и импульса самого противника. Не сталкиваться лоб в лоб, а находить точку неустойчивости. Не расходовать собственные ресурсы там, где противник силён, а действовать там, где он уязвим.
Эта логика прослеживается и в политическом стиле России при Путине: годы выстраивания позиций, длительное принятие правил игры, пока не стало очевидно, что эти правила не применяются симметрично, а затем резкий и решительный разворот.
Поворот на 180 градусов, который Россия проходит сегодня, не является импульсивной реакцией. Это решение человека, который всю жизнь изучал систему, с которой теперь имеет дело — в Ленинграде, в Дрездене, в структурах КГБ. Человека из рабочей семьи, пережившей блокаду, знающего, что такое выживание под давлением.
И в этом смысле Россия сегодня во многом действительно напоминает своего лидера.
Заключение: борьба за умы не знает перемирия
То, что описано в этом тексте, — не заговор. И не российская паранойя. Это структурная реальность современного мира, в котором власть действует не только через армии и санкции, но и через идеи, ценности, учебники и алгоритмы.
Западное влияние на постсоветское пространство было реальным, документированным и асимметричным. Россия десятилетиями его впитывала — частично по необходимости, частично через элиту, которая активно его принимала и транслировала дальше. Последствия этого процесса не были нейтральными: приватизация, выстроенная при участии иностранных консультантов, привела к концентрации богатства, ослаблению государственных институтов и формированию олигархического слоя, чьи интересы зачастую были ближе к Лондону, чем к Москве.
Сегодня Россия отвечает на эту историческую траекторию системно. Законом, который фиксирует понятие «иностранного агента». Кадровой ротацией, которая вытесняет поколение, сформированное на западных предпосылках, и вводит новое — возникшее в другом опыте. Осознанным формированием собственного нарратива о своей истории и цивилизации, который не требует внешней валидации.
Шебаршин знал, о чём говорил: Россию можно победить только изнутри. Именно поэтому борьба за умы — за то, кто определяет историю, кто формирует элиту, кто задаёт ценностную рамку — не является периферийной частью современной геополитики. Это её центр.
И в этой борьбе перемирия действительно не предусмотрено.
